gototop
Баннер

gototop
7 nojabrja 17600Наша память устроена так, что с возрастом на первый план выходят картинки из детства. Причем с каждым прожитым годом они становятся все ярче и, самое главное, их становится больше. Это означает, что пришло время браться за перо, карандаш, ручку, или садиться за компьютерный стол и опускать пальцы на клавиатуру. Время записывать воспоминания, чтобы они не исчезли, когда придет срок покинуть этот мир.

Я уже давно взялся за перо и стучу по клавиатуре, но все, что накропал, пока остается наедине со мной. Но не подумайте, будто я собирался на тот свет. Отнюдь! Успею ещё. Просто нет у меня пока желания делиться своими воспоминаниями и мыслями. Однако кое-что я все же поведаю, выполняя просьбу городской библиотеки – учреждения, которое очень люблю. Не уверен, что все, о чем расскажу, будет насыщено невероятным позитивом и дифирамбами в адрес нашего славного Черняховска. Что поделать – я привык говорить правду, какая бы она ни была.

Первое впечатление о городе, который потом стал моей жизнью, и уже давно не я живу в нем, а он живет во мне, было, как ни странно, крайне негативным. Мне было только семь лет. frida 1985 68dfcЗаканчивался 1977 год. Наша семья (папа, мама, я и младший брат) переехали в этот зеленый городок из страны Варшавского договора – ГДР, где мой папа служил в одной из воинских частей, базировавшейся около немецкого городка Кётен. А в ГДР мы перебрались из Таврических степей – с юга Украины из города Херсона. Между прочим, город этот также живет во мне, как и Черняховск. Ныне на вопрос о родном городе я отвечаю: «Их два. Город, в котором я родился и провел первые несколько лет своей безоблачной детской жизни – Херсон. И город, в котором я вырос, в котором ходил в школу, и в котором живу и работаю по сей день – Черняховск».

Да, я не коренной черняховец, но какая разница – ведь вся моя сознательная жизнь прошла как раз тут, на берегах Анграпы, в окружении лесов и полей. И лишь иногда в памяти всплывают бескрайние степи Таврии, расстилающиеся под бездонным синим небом, с которого на землю льется жгучее золото солнечных лучей. С высоты падает и разливается по земле пронзительная песня жаворонка, а навстречу ей летят крики дроф, жужжание, звон и треск эфирных насекомых. Но все это уже в прошлом, и картинки эти видятся мне именно картинками, а вот воспоминания о черняховском детстве иные. Это не картинки, это больше окошки в мир счастливой поры, именуемой детством. В этих окошках небо то хмурится, то плачет, но бывает gorkom komsomola b78e2оно и счастливо-солнечным. И цвет у него иной, не такой, как над Таврической степью. Он нежнее, прозрачнее и даже звонче. Звонче от детских криков. Это мы с мальчишками гоняем по пустырям, прыгаем по крышам сараев к вящему неудовольствию их владельцев. Зимой стучим клюшками по шайбе или с визгом разворачиваемся на льду, и из-под лезвий коньков взрывом вырывается сноп ярких сверкающих ледяных брызг. У современного читателя, наверное, сразу возникнет вопрос к автору: «Ты о чём? Какой лёд? Какой снег? В Черняховске и зимы-то почти не бывает!». Отвечу, конечно, отвечу. Помните – мы с вами смотрим в окошки, открывающие нам мир детства. Это было. Было так давно и вроде бы совсем недавно. Климат тогда был иной. Похвастаться тридцатиградусной жарой Черняховск не мог, да что там тридцатиградусной – при плюс двадцати пяти уже было жарко. Зато зимы были настоящие. Был снег и были морозы. Пусть не сибирские, но морозы. И не пару недель за три зимних месяца, а почти всю зиму. И снега наметало – сугробы! Мы строили снежные крепости и заливали катки во дворах. Последние иногда приводили к скандалам. Соседи, у которых детей не было, категорически противились таким спортивным сооружениям во дворе. Но те, чьи отпрыски топтались в радостном ожидании катка, стойко держали удар и всегда выходили победителями в дворовых конфликтах. Вечерами, когда на город опускалась вечерняя тьма и в нем зажигались редкие pervomai ca32cфонари (их было не столь много, как сейчас), над дворами раздавались детские вопли – орали и хоккеисты, и болельщики. Знаете, почему-то вспомнилось – а ведь мы тогда старались не использовать, или, по крайней мере, как можно меньше обращаться за помощью к непарламентским выражениям, коими богат русский язык.

И как-то совсем по-иному мы воспринимали всё происходящее. Придёшь бывало с такого вот хоккейного матча во дворе – нос расквашен, глаз подбит, вся физиономия в крови. Мама взглянет и только руками всплеснёт: «Господи ты боже мой! Где тебя носило?». Умоет, залепит пластырем, а в качестве профилактики даст пару раз ремнём по заднице, чтобы в следующий раз был осторожнее.

Как-то не по сюжету вроде? Впрочем, и ладно. Вот так и буду – калейдоскопить. Что откроется в окошке, то и расскажу. Вот из первого окошка доносится голос папы. Германия. Папа рассказывает мне, куда мы отправимся, оставив гарнизон. Удивительно, но я хорошо помню те чувства, с которыми я встретил эту новость. Мне почему-то (да и не только мне – всем pervomai1987 49b55ребятишкам нашего гарнизона) очень хотелось поскорее уехать в родной Союз. Это я потом понял, что жизнь в гарнизоне в ГДР по сравнению с жизнью в Черняховске была похожа на рай. В Черняховске продуктовое (и не только) изобилие в магазинах сменилось очередями за сметаной и сливочным маслом, а также полным отсутствием варено-копченых изделий – как-то колбас, сосисок и сарделек. Зато рыбы и плавленого сыра было в достатке. Самым популярным был «Янтарь». Нет, даже не пытайтесь сравнивать нынешний «Янтарь» с тем. Это невозможно. «Волна», «Дружба», «Орбита» и сладкий плавленый сырок «Омичка». Они были съедобными! Их делали из натуральных продуктов. А пальмовое масло и нефть, поверьте мне на слово, не очень вкусны. Даже та колбаса, которая все же бывала на прилавках «Гастронома» (нынче это полупустой магазин «Русь»)» или «Зари» (нынче превратившейся в «Викторию» на Ленина) и стоившая, если мне не изменяет память, 96 копеек за килограмм, имела в составе мясо. Пусть и низкосортное, пусть, жуя ее, можно было сломать зуб об обломок кости, коих было в ней не меньше мяса, но всё же это было мясо. Кстати, в народе ее называли «собачья радость», а вот как на самом деле она называлась, я уже, увы, не помню.

Зато помню филиал калинградского фирменного магазина «Океан». Небольшой такой филиальчик (сейчас в нем магазин компьютерной и бытовой техники рядом с магазином «Кристалл»), зато запах от него стоял чуть не на всю улицу Калинина. Две высокие стеклянные витрины-холодильники, а по - центру весы и продавец. В одной витрине банки с сельдью и иваси пряного посола и разного размера. Цена самой большой банки иваси – 15 рублей, обычной - два рубля с копейками. Селедка, ныне столь популярная, тогда была не в почёте. Ее черняховцы игнорировали, и попасть на праздничный стол горожан было бы для этой рыбины огромной честью. В соседней же витрине возлежали горы копчёной и вяленой рыбы. Капитан, тунец, каранкс, морской окунь, палтус горячего и холодного копчения. Тут же «листики» вяленого вомера, серебряные полосы ледяной. И где-то сбоку притулилась скумбрия. Нет, не такая, как нынче, а раза в полтора-два больше! Минтай, путассу, салака и прочий сор интереса у горожан также не вызывал. Эти представители рыбного царства в основном шли на корм котам.

…Тем временем Черняховск рос, взрослел и менялся на моих глазах. На пустырях вырастали новые дома. Старые незаметно куда-то исчезали, им на смену являли себя пятиэтажки из силикатного кирпича. На перекрестке улиц Замковой и Льва Толстого когда-то стоял маленький невзрачный одноэтажный домик. В нем был магазинчик с одним прилавком, за которым стояла продавщица, товары же по большей части разлеглись где-то на полках в пыльном полумраке крохотного торгового зала. И если уж туда каким-то чудесным образом попадали дефицитные товары (что на моей памяти было только один раз), то возникавшая очередь своим основным «телом» выползала наружу, ибо внутри могли стоять, дыша друг другу в затылок, только пять-семь человек. Вот этот домик и исчез в никуда, и сделал это именно незаметно. Все внимание черняховцев в то время было приковано к новостройке-пятиэтажке, в которой и сегодня приютились магазины. Также незаметно исчез дом на площади Ленина. Он был последним свидетелем жилой застройки Альтер Маркт. Его место долго пустовало. А потом его занял всадник, которого черняховцы, полюбив всей душой, прозвали Толиком. Это я о памятнике Барклаю де Толли.

А вот еще одна картинка, оставившая в моей детской памяти яркий след. На месте нынешнего ресторана «Геркулес» был магазин военторга. Была, знаете ли, такая организация в СССР. А напротив, в сквере, там, где сейчас детская площадка, стояла клетка – там под землёй находились резервуары для бытового газа. Наверху же, за забором, располагались заправочные вентили. В каком точно году это случилось, я не помню, но память услужливо выводит год 1979-й. При заправке газ с громким хлопком и шипением вырвался наружу. Масса людей пострадала. Были ли смертельные исходы? Не помню. Но, скорее всего, нет, а то бы я знал. Спросите почему? Всё просто – моя мама тогда работала в железнодорожной больнице, а всех пострадавших (было их много, ведь всё произошло средь бела дня) сразу доставили в железнодорожную больницу. Кстати, в тот же день из гастронома моментально изъяли всё молоко, чтобы поить им пострадавших.

В начале восьмидесятых мы сменили квартиру. Вновь была бронь, но уже в центре города – на улице Карла Маркса. Моя любимая средняя школа №7 рядом, можно поваляться утром подольше. И вот вроде бы центр, а район тихий. Уже и не припомню, что за стройка в то время там велась. То ли дома достраивали, то ли еще что-то, но детвора (и я, конечно, в том числе) лазила по той стройке, когда работа затихала. Хорошо помню, как строился дом, в котором сейчас находится популярный в народе магазин «У бабушки». Когда рыли котлован под фундамент, там обнаружили находку времен Великой Отечественной войны. То ли авиабомбу, то ли мину. Любопытство превыше всего! Нет для него преград, и мы на перемене ломились туда посмотреть, невзирая на угрозу получить в дневник гневную запись красной пастой, а то и схлопотать вызов в школу родителей.

На месте многоэтажки (угол Комсомольской-Тельмана) был пустырь, облюбованный нами для замысловатой, но подвижной игры «пекарь». Почему она так называлась, до сих пор не знаю, несмотря на то, что солнце давно уже припекает лысину на моей голове, а то, что осталось от шевелюры, сплошь покрыто инеем седины.

Я рос и взрослел, и город, уже несколько лет, как ставший моим, рос и взрослел вместе со мной. Но рос скорее вширь, чем вверх. Высокие пятиэтажки становились ниже, немецкие двух- и трехэтажные дома захлебывались в кронах деревьев. Необъятные просторы пустырей, в детстве сравнимые с морской ширью, съёживались до крохотных полян. Я ещё способен был погонять по крышам голубей, но кузнечиков и бабочек уже не замечал. Они стали мелкими для меня. Да и, откровенно говоря, с приходом очередной весны моё внимание больше отвлекалось на сверстниц в юбочках и платьицах.

Мы снова сменили жилплощадь. Теперь это уже своя квартира. Пусть коммунальная, но своя. Улица Победы. Я сразу в нее влюбился, и никогда не понимал тех, кто ещё некоторое время назад воротил нос от одного упоминания этого микрорайона. Знаменитый магазин «Уют». Аккурат напротив нашего дома – только дорогу перейти. И автобусная остановка напротив (из центра к нам можно было добраться на «шестом» автобусном маршруте или на «четвёрке»). Большой торговый зал, который был традиционным – с разделяющими продавца и покупателя прилавками. Потом его переделали в зал самообслуживания. Сбоку аптека, странный график работы которой наводил на мысль, что его составляют от балды. И второй этаж – кафе-столовая! О-о-о, это отдельная история! Каждый день со стороны КПП аэродрома текла «синяя река». Это личный состав расходился по домам, чтобы утром вновь отправиться на службу, или, в случае тревоги, ночью приступить к службе Родине. Но раз в 30 дней эта спокойная «река» меняла направление, сворачивая в сторону «Уюта». Это было 14 числа каждого месяца. Военные шли в кафе, чтобы оставить там часть своей получки. От «Уюта» течение «реки» становилось уже несколько замысловатым.

Победу окружали поля. Не было тогда никакой Российской – сплошное поле, через которое текла не то речушка, не то ручей, наполненный по большей части отходами горюче-смазочных материалов, нежели водой. Встретить на его берегах какую-нибудь живность было практически невозможно. Пацанами, мы бродили по его берегам, вплоть до впадения сего потока в озеро Летчицкое, и жгли скапливающиеся на поверхности горючие лужицы. Тогда к небу поднимались клубы мрачно-чёрного, невероятно вонючего дыма.

Когда настали 90-е, прозванные в народе лихими, мой братец с дружками ловил в Летчицком рыбу и «толкал» ее местному народонаселению около магазина «Заря». Рыба попадалась чудовищных размеров, с безумно-кровожадным взглядом и выпученными, как при базедовой болезни, глазами. Одним словом – мутанты, употреблять в пищу которых было решительно невозможно, ибо на вкус и запах это был чистый керосин.

Да уж, чего только не происходило в те далекие уже годы в Черняховске. И парады на День Победы, и демонстрации трудящихся на 1 мая и 7 ноября. И толпы пионеров, катающихся в маршрутных автобусах в День пионерии, и пустые прилавки магазинов, и длиннющие очереди за колбасой и алкоголем. Всё было.

Крутить калейдоскоп памяти можно очень долго. Город, как огромное здание с бесчисленным количеством окон. Заглядывать в них можно бесконечно, но пора, пора уходить. Может, когда-нибудь я снова погуляю у окон моей памяти, но не сейчас.

Постепенно город врастал в меня. Он словно впитывался в мою кровь, растворялся во мне и становился частью меня. Он был моим городом. Я никогда не задумывался о каком-то там наследии, доставшемся нам от прежних жителей. О, нет, мне это было неинтересно. Откровенно говоря, меня и сейчас это совершено не волнует. Я знаю только одно – это мой город. Он, словно янтарь, которым славится наша область – сначала был для меня каким-то невзрачным обломком. Но шли годы, и он шлифовался, притирался и превращался в волшебный камень, поймавший солнечный свет и тепло дневного светила. И ныне уже не я живу в нём, а он живёт во мне. Живет уютом старых кирпичных домиков, гранитом и базальтом – молчаливыми свидетелями промелькнувших эпох, ностальгией хрущёвок – памятью о счастливом детстве, ибо детство не бывает не счастливым. Он согревает меня своим теплом, и не хочет никуда отпускать. Куда бы и на сколько я ни отлучался, через пару-тройку дней я слышу голос моего города. Он шепчет мне: «Ты же вернёшься? Ты помнишь, что я жду тебя. Ты - мой, а я – твой!». «Я вернусь, конечно, вернусь», - мысленно отвечаю я ему…

Текст Сергей НЕДОСЕКИН

Ваша реклама